Музей памяти Лопасненского края г. Чехов

Хранители памяти

Как я поступал в артисты



БЕЛОВ Анатолий Васильевич

Романтик по натуре, с детства я меч­тал быть писателем или артистом. Мою мечту поддерживали школьные наставники — учительница русского языка и литературы, старшая пио­нервожатая, руководившая художе­ственной самодеятельностью. В не­больших скетчах и пьесах мне выпа­дали ведущие роли, да и на поприще художественного слова отличался. Особенно любил Владимира Маяковс­кого, с чтением стихов которого был победителем районной олимпиады. Окончательно покорило меня посеще­ние столичного театра, куда попал с родителями подростком. Как зачарованный глядел я на сцену и волшебную игру акте­ров, мысленно видя себя на сверкающих подмостках, в сиянии огней и ореоле славы.

Но жизнь диктовала свои условия. Из дальних странствий воз­вратись в родное село, стал я культработником, руководил ху­дожественной самодеятельностью. Бывший комсомольский работ­ник, к тому времени я окончил МКШ и заочные театральные курсы при Всесоюзном Доме народного творчества имени Н. К. Крупской. Однажды с интересом прочитал в одной из централь­ных газет объявление о дополнительном наборе в одно из сто­личных театральных училищ. И хотя был в почтенном возрасте, недолго думая, собрал нужные документы, «на ура» отправил их и с волнением стал ждать результатов.

К поступлению в училище специально не готовился, рассуждая так: «Получится — хорошо, не выйдет — еще лучше!» И вдруг получаю вызов на экзамен. С усмешечкой в душе приез­жаю в столицу. Разыскал училище и был поражен количеством же­лающих быть артистами. Конкурс был значительный. Среди абиту­риентов разные были люди — многие только что со школьной ска­мьи, а были и такие, кто успешно выступал в массовках в популярных кинофильмах, считая себя бывалыми актерами, немало было «позвоночников» и протекционистов.

Зал, где собрались любители театра, походил на Курский вокзал в разгар летних отпусков. Кто чинно прохаживался с глубокомыс­ленным взором, кто с бледным лицом и посиневшими губами, яро­стно бормотали что-то про себя... Были уравновешенные люди, среднего возраста и перестарки, вроде меня, которому уже подвалило под сорок, обладавшему лы­синой, блестевшей, как осветительная ракета...

Экзамены предстояли сложные. Русский язык письменно — со­чинение на определенную тему, литература — проза и поэзия, затем профилирующий предмет из двух отделений — теория и практика театрального искусства. В аудитории № 13, где предстояло сражаться за право быть артис­том, толпились молодые люди — кто с сияющим, кто с отрешенным лицом. Соответственно такими выскакивали они с экзаменов — кто как из парной, кто как из карцера. Назвали мою фамилию. Не спеша войдя в аудиторию, поздоровав­шись, огляделся... Просторный, нарядный зал с великолепной акус­тикой. На стенах — лики корифеев театра и кино. Налево, на просце­ниуме — пианино, на продолговатых столах — баян, аккордеон и другие музинструменты, вплоть до скромной балалайки. Справа за большим столом, покрытым голубой скатертью — члены приемной комиссии, человек десять, в коих угадывались популярные артисты.

Убедившись в правильности моих документов, меня отфутболи­ли к центру стола, где как Бог Саваоф восседал пожилой краси­вый, с львиной шевелюрой актер, похожий на Бернарда Шоу. Он и повел со мной разговор.

— Коллега! — изрек он густым басом,— что Вы можете сказать о Станиславском и его вкладе в театрльное искусство? Я смело начал рассказ о московском купце-меценате, оригинальном инженере-изобретателе Константине Сергеевиче Алексееве, принявшем впоследствии театральный псевдоним «Станиславский», который вместе с Немировичем-Данченко создал Московский общедоступный театр — будущий МХАТ, поведал о его фундаментальной книге «Моя жизнь в искусстве», умело использовал всем известную фразу «Театр начинается с вешалки» и закончил свое интервью творческим завещанием гениаль­ного реформатора сцены о необходимости любить искусство в себе, а не себя в искусстве. Переглянувшись, члены -'комиссии оживились и друж­но приступили к перекрестному допросу.

— Играли ли Вы в любительских спектаклях?— любезно спроси­ла меня привлекательная актриса, похожая на Т. И. Пельтцер. Решив пошутить, я с большим темпераментом начал знакомый мо­нолог. «Дорогие друзья! Со сценой я знаком великолепно. Мне моя Маруся всю совместную жизнь делает одни только сценки». Я ее умолял: «Машенька! Сделай хоть антракт на пятнадцать минут», но она говорит: «Нет, не будет тебе ни антракта, ни выходного!» И все это случилось на почве того, что накануне нашего путеше­ствия в ЗАГС я ей делал перманент и обжег половину левой причес­ки, так она с гривой на одну сторону гостям болезненно улыбалась... И проклял я с тех пор свои художественные увлечения, но рас­статься не смог ни с ними, ни с Марусей...»

— Любопытно!— заметила моя вопросительница, переглянувшись с коллегами.

— Играете ли Вы на музыкальных инструментах? — задал вопрос один из членов комиссии, смахивающий на Виктора Хохрякова.

— Нет!— печально ответил я. И чувствуя, как почва уходит из - под ног, с отчаянием утопающего брякнул:

— Но с детства обладаю художественным свистом, могу исполнить любую мелодию: «Турецкий марш» или «Чайка в море»... — Чего слу­шать почему-то не захотели.

— Поете? — спросил похожий на Ролана Быкова.

— Не особенно, — ответил я снисходительно, — но на праздниках бывает.

— Стоп! — с ходу врезался Бернард Шоу. — Спойте свою люби­мую песню!

Недолго думая, я решительно затянул первую попавшую на па­мять — «Вышел в степь донецкую парень молодой»..., не назвав, как положено, ни композитора, ни поэта. Я пел вдохновенно, на сухую, отбивая такт мыском правой ноги и размахивая руками... Не помню, сколько пел, а только вижу — Ролан Антонович даже подпевать начал...

— А что, слух не режет, да и мелодия адекватная,— заговорили они.

Под занавес предложили разыграть любой сюжет. Я призадумал­ся, а затем с ходу воспроизвел роль обворованного на вокзале, чем окончательно добил благосклонную комиссию. После чего меня ми­лостиво отпустили... Выйдя в зал ожидания, как мухами был облеплен страждущими сце­ны.

— «Почему долго? Что спрашивали? Что поставили?»— традиционно интересовались они... А когда на другой день вывесили результаты, моя фамилия оказалась в первой десятке...

Вскоре начались интересные дни занятий, которым для меня, по ряду сложившихся семейно-бытовых причин, не суждено было продолжаться. К горькому сожалению, я вынужден был бросить театральную учебу, чему сильно препятствовали мои новые наставники. Так совсем близко от меня была желанная театральная рампа, которую с грустью иногда вижу в качестве зрителя. Некоторые из тех, кто со мной тридцать лет назад жалкой тол­пой стоял у подножия театрального Олимпа, давно стали популярными актерами, и я их вижу иногда на сцене и в кино. А из меня актера так и не вышло... Хотя, как сказать, все мы в жизни бываем неплохими артистами.




Анатолий Белов

Альманах «Новая Лопасня». Чехов, 2001. №1. Музей памяти